ЛОМАНЫЙ ХРЕБЁТ

© 1997 А.Пру
Перевод © 2006 Наталия Куцепова

Эннис Дель Мар проснулся. Ещё нет пяти, ветер качает трейлер, задувает со свистом под алюминиевую дверь и в щели оконных рам. Рубашки на гвозде чуть подрагивают под сквозняком. Он встаёт, почёсывает сизый клинышек волос внизу живота, плетётся к газовой плитке, наливает вчерашний кофе в ковшик с отбитой эмалью; пламя окутывает ковшик синим. Открыв кран, мочится в раковину, натягивает рубашку и джинсы, поношенные сапоги, притопывает об пол каблуками, чтобы наделись плотнее. Ветер гремит по вагонке, за грохотом слышно царапанье мелких камушков и песка. Верно, плохо в такую погоду на дороге с лошадиным фургоном. Этим утром ему - собираться и уезжать. Ранчо опять продаётся, последних лошадей увезли и с работниками рассчитались ещё вчера; хозяин бросил Эннису ключи и сказал - отдашь акуле недвижимости, а я посыпал. Эннису придётся пожить у замужней дочери, пока не подвернётся работа, но он переполнен счастьем: ему снился Джек Твист.

Несвежий кофе кипит, пенится, вот-вот убежит - он едва успевает снять ковшик с огня, льёт кофе в заляпанную чашку, дует на тёмную жидкость, разглядывает картину сна. Не смотри на неё слишком пристально - и она обогреет начавшийся день, а с ним - те холодные давние дни на горе, когда мир был - весь их, когда всё было просто. Ветер обрушивается на трейлер, словно груз земли с самосвала, замирает, стихает на время.



Они росли на маленьких, бедных ранчо в разных концах штата, Джек Твист в Лайтнинг Флэт у границы с Монтаной, Эннис Дель Мар недалеко от Сэйджа, рядом с Ютой, оба недоучки, сельские пацаны без будущего, воспитанные для тяжкого труда и лишений, оба неотёсанные, с грубой речью, привычные к стоической жизни. Энниса воспитывали старший брат с сестрой - их родители не вписались в единственный поворот на Дед Хорс Роуд1 и оставили детям 24 доллара ассигнациями да дважды заложенное ранчо. Четырнадцати лет он получил по особому разрешению водительские права, чтобы самому ездить в школу - час дороги туда, час обратно. Пикап был старый, без печки, с одним дворником и стёртыми шинами, и когда отказала коробка передач, чинить её было не на что. Он хотел быть старшеклассником - самое слово, казалось, звучало с особым достоинством, но пикап не довёз, сбросил Энниса прямиком в работу на ранчо.

В 1963-м, когда он впервые встретил Джека Твиста, Эннис был помолвлен с Альмой Бирс. И Джек, и Эннис утверждали, что копят на кусок земли; Эннис имел в виду две мятых пятёрки в жестянке из-под табака. Той весной, согласные на любую работу, оба подали заявки в бюро по найму сельхозработников, где их и определили - пастухом и дежурным по лагерю - в овцеводческое хозяйство к северу от Сигнала. Летние пастбища лежали выше линии леса на Ломаном Хребте. Для Джека начиналось второе лето на горе, для Энниса - первое. Обоим не было и двадцати.

Они пожали друг другу руки в душном тесном трейлере, у заваленного исписанными бумагами стола, с окурками до краёв в пластмассовой пепельнице. Через косо висящие жалюзи на стол падал треугольник белого света, в котором двигалась тень начальницкой руки. Джо Агирре, с пробором в волнистых, цвета папиросного пепла, волосах, давал указания.

"Места для лагерей определяет Лесная служба. Лагерь может быть в двух-трёх милях от пастбища. Не следить за овцами ночью - будут потери от хищников. Что я хочу: дежурный сидит в основном лагере, где Лесная служба сказала, а ПАСТУХ - ткнув рукой в сторону Джека - ставит палатку на пастбище и НОЧУЕТ там. Ужин и завтрак в лагере, но СПАТЬ С ОВЦАМИ, сто процентов, НИКАКИХ КОСТРОВ, СЛЕДОВ НЕ ОСТАВЛЯТЬ. Палатку сворачивать каждое утро, чтоб инспектора не нашли. Берёшь собак, ружьё и спи там. В прошлое лето почти двадцать пять процентов голов потеряли, чёрт бы их побрал. Ещё раз мне это не надо. ТЫ, продолжал он, оглядев Энниса - нечёсаный, руки в ссадинах, рваные джинсы, рубашка без пуговицы - по пятницам в двенадцать дня спускайся к мосту со списком на следующую неделю и мулами, забирать продукты." Не спрашивая, есть ли у Энниса часы, Агирре вытащил дешёвые круглые ходики на плетёном шнурке из коробки на верхней полке, завёл их, поставил время и швырнул Эннису, будто дотянуться и отдать их из рук в руки было ему унизительно. "ЗАВТРА УТРОМ отвезём вас." Поехали на кудыкину гору...

Они забрели в местный бар и остаток дня пили пиво, Джек рассказывал Эннису про грозу на горе прошлым летом, как молнией убило сорок две овцы, как странно от них воняло и как опухли трупы, и что там наверху без виски никак. Я орла застрелил, сказал он, поворачивая голову - похвалиться пером за лентой шляпы. Смешливый, с кудрявой головой, на первый взгляд Джек был очень даже ничего, но для своего роста - тяжеловат в бёдрах, а улыбка обнажала выступающие вперёд зубы, хотя есть попкорн из кувшина такими бы не вышло. Джек был беззаветно влюблён в родео, носил ремень с малой наезднической пряжкой, хоть сапоги у него стёрлись до дыр - не починить, и безумно хотел уехать из Лайтнинг Флэт, куда угодно, только б уехать.

Эннис, с орлиным носом на узком лице, был неухожен и худ, с несколько впалой грудью и циркулем длинных ног, но обладал убийственно быстрой реакцией и мускулистым, гибким телом прирождённого наездника и бойца. Он был несколько дальнозорок и оттого не любил читать - кроме, разве что, седельных каталогов Хемли.

У тропы под горой выводили из фургонов лошадей и овец. Кривоногий баск показывал Эннису, как нагружать мулов - две ноши по бокам, сверху седло, привязать двойным ткацким, закрепить полусхватом - и говорил, "Ты суп не заказывай. Коробки с супом плохо паковать". Трёх щенков хилера посадили в корзину, самого слабенького Джек взял себе за пазуху. Эннис облюбовал здоровенного каштана по кличке Окурок, Джек - гнедую кобылу, как оказалось, слишком пугливую. Из запасных лошадей Эннису приглянулся мышастый груйо. Эннис и Джек, собаки, лошади, мулы и тысяча овец и ягнят потекли вверх по тропе, словно грязная вода средь деревьев, всё выше и выше, за линию леса, навстречу бескрайним цветочным лугам и нескончаемому ветру.

Они разбили большую палатку на площадке Лесной службы, сложили очаг, разгрузили ящики с провизией. Первую ночь оба спали в лагере. Джек на чём свет стоит бранил Агирре с его приказом спать-с-овцами-и-никаких-костров, но перед рассветом молча оседлал гнедую. Заря занялась стеклянно-оранжевым, с бледно-зелёной желейной каймой. Угольно-чёрная громада горы потихоньку светлела, пока не стала одного цвета с дымом утреннего костра - Эннис готовил завтрак. Холодный воздух смягчился, мелкие камушки и комочки земли отбрасывали резкие, в карандаш длиной, тени, мачтовые сосны на склонах внизу сливались в плиты тёмного малахита.

Днём Эннис, глядя на дальний склон, иногда различал Джека - крохотную точку, ползущую по горному лугу, как божья коровка по скатерти. Для Джека в его тёмном лагере, Эннис был светом ночного костра, красной искоркой на чёрной махине горы.

Однажды Джек притащился в лагерь позже обычного, выпил две бутылки пива, что стыли в тени в пакете с водой, съел две миски похлёбки, четыре Эннисовых печенюшки, банку персиков, скрутил сигарету, сел провожать солнце за горизонт.

- Четыре часа каждый день на дорогу, - сказал он угрюмо, - приезжаешь завтракать, потом назад к овцам, вечером их уложил - едешь ужинать и опять к овцам, полночи подскакиваешь поминутно - нет ли койотов. По справедливости, я должен тут спать. Какое право у Агирре меня заставлять?

- Хочешь смениться? - сказал Эннис. Я бы не прочь пасти. И посплю там, ничего.

- Да не в том суть. Суть - мы оба должны быть здесь. И та куцая, чтоб ей, двухскатка воняет кошачьим ссаньём или чем похуже.

- Я бы поехал вместо тебя.

- Смотри - вставать будешь десять раз за ночь из-за койотов. Я всяко рад смениться, но предупреждаю заранее - повар из меня хреновый. С открывашкой управлюсь.

- Ну, стало быть - не хуже меня. Ладно, меняемся.

Час они отгоняли темень жёлтым светом керосиновой лампы. Около десяти Эннис оседлал Окурка - он был хорош в ночных поездках, - забрал остатки печенья, банку варенья, банку кофе, сказал - пробуду до ужина, чем лишний раз мотаться обратно, и уехал в мерцающий холод, к стаду.

- Только стало светать - подстрелил койота, - рассказывал он Джеку на следующий вечер, умываясь горячей водой, взбивая мыльную пену и надеясь, что бритва ещё в состоянии сбрить хоть что-то. Джек чистил картошку.

- Здоровенный, сукин сын. Яйца как яблоки. Точно упёр бы десяток ягнят. На него посмотреть - верблюда сожрёт. Тебе воды горячей надо? Тут ещё много.

- Не, забирай всю.

- Ну, тогда где достану - то помою, сказал Эннис, стаскивая сапоги и джинсы (ни белья, ни носков, заметил Джек), и долго тёрся зелёной мочалкой, расплёскивая воду у шипящего костра.

С ужином припозднились, ели у огня - банка фасоли на брата, жареная картошка и поллитра виски пополам. Потом долго сидели, спинами привалившись к бревну; подошвы сапог и медные клёпки на джинсах нагрелись догоряча. Глотали из бутылки по очереди, пока не выцвело лавандовое небо, пока не сполз с высоты ночной холод, курили, время от времени вставали отлить. Свет от костра поблёскивал в излучине ручья, и они всё подбрасывали хворост в огонь, чтобы поддержать разговор. Толковали о лошадях и родео, о ковбойских ярмарках, кто где поранился и что сломал, про подлодку Трешер, что затонула со всем экипажем два месяца назад и каково им там было в последние минуты, обо всех собаках, которые у них когда-либо были, о призыве, о ранчо, где вырос Джек, а сейчас кое-как доживали его старики. Родное гнездо Энниса кануло в лету давным-давно, после смерти родителей. Старший брат живёт здесь, в Сигнале, сестра вышла замуж и уехала в Каспер. Джек рассказал, что отец его был в своё время известным наездником быков, но секреты держал при себе, советов Джеку не давал и ни разу не приехал посмотреть, как сын участвовал в родео, хотя малышом и сажал его на овец. Эннис сказал, что предпочитает поездки подольше, чем восемь секунд, и не забавы ради, а за делом. Забавы ради? А деньги? - возразил Джек. Эннис согласился. Оба слушали собеседника уважительно, оба были рады нежданной дружбе. Эннис, скача против ветра обратно к стаду в обманчивом, пьяном полусвете, думал, что никогда ему не было так хорошо. Казалось - вот протяни руку, и дотронешься до луны.

Лето шло своим чередом. Они перегнали овец на другие луга, разбили лагерь на новом месте. От стада до лагеря теперь было дальше, ночные поездки стали длинней. Эннис отпускал поводья, задрёмывал с открытыми глазами в седле, но с каждым днём уезжал к овцам всё позже и позже. Джек выдувал забористые коленца на губной гармошке, слегка сплющенной при падении с пугливой гнедухи; у Энниса был хороший, с хрипотцой, голос. Иной раз они принимались петь песни, спотыкаясь и перевирая слова. Эннис знал скабрёзную "Рыжую чалку". Джек, бывало, изображал Карла Перкинса, выкрикивая "что я-а-а го-во-о-рю", но больше всего любил тоскливый псалом "По воде аки посуху", которому его научила пятидесятница-мать, и пел его медленно, похоронным голосом, заставляя тявкать окрестных койотов.

- Пропади они пропадом, овцы, поздно уж ехать, - бормотал, стоя на четвереньках, пьяный в дым Эннис как-то в холодный час. Луна скатилась за два пополуночи. Валуны на лугу тихо светились молочно-зеленым, хлёсткий, злой ветер прилизывал траву, прижимал огонь к земле, рвал пламя на ленты жёлтого шёлка.

- Одеяло лишнее если есть, я тут завернусь, вздремну чуть, а рассветёт - поеду.

- Костёр погаснет - задницу отморозишь. Пошли в палатку.

- Да я и не почую ничо. - Эннис завернулся в одеяло, стащил сапоги, какое-то время храпел на тонкой подстилке, и в конце концов разбудил Джека зубовным стуком.

- Господи, да прекрати ты стучать, иди сюда - скатка большая, - сонным голосом позвал недовольный Джек. Места на тёплой скатке и вправду хватало, и вскоре они подружились крепче, чем прежде. Ни заборы чинить, ни деньгами сорить Эннис не стал бы вполсилы - и воспротивился, когда Джек взял его левую ладонь и приложил её к своему твёрдому члену. Эннис отдёрнул руку, словно обжёгшись, поднялся на колени, расстегнул ремень, спустил штаны, одним движением поставил Джека на четвереньки, плюнул на пальцы и вошёл в него, чего раньше ни разу не делал, но сумел без инструкций. Тишину нарушали лишь резкие вдохи да, под конец, сдавленное Щас выстрелю Джека. Закончив, оба тут же уснули мертвецким сном.

Эннис проснулся на красной зорьке со спущенными штанами, первосортной головной болью и спящим Джеком под боком. Оба знали без слов, куда повернуло лето, к лешему б тех овец.

Так и вышло. О сексе не говорили - он случался сам собой, поначалу только ночью в палатке, а потом и днём, под лучами жаркого солнца, и вечером в свете костра, быстро, грубо, со смехом и фырканьем, но без слов - только однажды Эннис сказал, "Я не голубой", и Джек спешно добавил - "И я нет. Один раз такое. Только наше с тобой дело". Кроме них, на горе не было ни души, они вдвоём летели в пьянящем, горьком воздухе, глядели на спины ястребов и россыпи огоньков на равнине, словно подвешенные над мирской суетой, вдалеке от цепных собак, лающих в тёмный час. Они думали, что невидимы, но как-то Джо Агирре наблюдал за ними в бинокль целых десять минут, подождал, пока они застегнут джинсы, подождал, пока Эннис уедет к овцам, и привёз Джеку новость: родственники передали - дядя Гарольд лежит при смерти с воспалением лёгких. Паче чаяния, дядя выздоровел, и Агирре явился опять; не спешившись, передал Джеку добрую весть, всю дорогу буравя его многозначительным взглядом.

Как-то в августе Эннис остался на ночь в лагере с Джеком. Овцы, спасаясь от ветра и града, ринулись к западу, смешались с чужим стадом. Чилийский пастух не знал по-английски ни слова, и лишь через пять мучительных дней им с Эннисом удалось разделить овец - близился конец лета, клейма истёрлись и побледнели. По счёту всё выходило верно, но Эннис знал, что свои и чужие смешались. Всё перепуталось, стало тревожно и зыбко.

Первый снег - глубокий, почти по колено, - выпал рано, тринадцатого августа, и тут же растаял. Не прошло и недели, как Джо Агирре велел спускаться - с Тихого океана шёл грозовой фронт. Они собрали свой скарб и двинулись прочь с горы. Камушки выпрыгивали из-под сапог, катились вниз, фиолетовая туча закрыла полнеба, и их подгонял стальной запах близкого снегопада. Гора кипела бесовской силой, вся в осколках неверного света из ломаных облаков, ветер трепал траву, выл дикую песню в каменных расщелинах и буреломе. Эннису спуск казался замедленным, словно в кино, безудержным, безвозвратным падением.

Внизу Джо Агирре молча выдал им деньги. Оглядев беспокойно топчущихся овец, сделал кислую мину - "Некоторые всё равно как и не были там с вами". Счёт его не устроил тоже. Оболтусы, одно слово.

- На то лето приедешь? - спросил Джек Энниса на улице, занося ногу в кабину зелёного пикапа. Хлестал холодный порывистый ветер.

- Скорей всего, нет.

Позёмка подняла в воздух песчаную пыль; Эннис прищурился.

- Я же сказал, мы с Альмой женимся в декабре. Может, найду какую работу на ранчо. А сам? - Эннис отвёл глаза, чтобы не видеть фиолетовый синяк от удара, которым сам же и наградил Джека в последний день наверху.

- Если не найду ничего получше. Думал поехать домой на зиму, помогу отцу, а весной в Техас. Если в армию не заберут.

- Ну, может cвидимся ещё.

Ветер кувыркал по улице пустой мешок, пока тот не зацепился за Джеков пикап.

- Будь, - сказал Джек. Они обменялись рукопожатием, похлопали друг друга по плечу, как-то враз между ними оказалось пятнадцать метров, и оставалось только разъехаться в разные стороны. Меньше чем через милю Эннис почувствовал, будто кто-то вытягивает из него кишки, метр за метром, словно верёвку. Он съехал на обочину, и в снежной позёмке пробовал проблеваться, но блевать было нечем. Ему в жизни не бывало так плохо. Не отпускало ещё долго-долго.

В декабре Эннис женился на Альме Бирс, а к середине января она забеременела. Он работал посезонно на фермах, потом устроился конюхом в Элвуд Хай-топ, к северу от Лост Кэбин в округе Вашаки. В сентябре родилась Альма-младшая, так он назвал дочку; спальня была полна запахов застарелой крови, и молока, и детских какашек, а главными звуками стали чмокание, писк да Альмино сонное кряхтение. Для того, кто трудился при живности - всё добрые знаки плодородия, благополучного продолжения жизни.

Когда Хай-топ закрылся, они переехали в Ривертон, в тесную квартирку над прачечной. Эннис устроился на дорожные работы, хоть ему это было не по душе, а по выходным халтурил на Рафтере Б, где в обмен на работу держали его лошадей. Родилась ещё одна девочка. Альма хотела остаться в городе, поближе к больнице - у ребёнка была астматическая одышка.

- Эннис, прошу тебя, не надо нам больше этих ранчо бог знает где, - говорила она, сидя у Энниса на коленях и обнимая его тонкими, в веснушках, руками. Давай найдём что-нибудь здесь, ну пожалуйста.

- Посмотрим, - сказал Эннис, запустил руку в рукав Альминой кофты, потрогал шелковистые волосики под мышкой, осторожно уложил её на постель, пробежался пальцами вверх по рёбрам, до мягко колышущейся груди, потом вниз к круглому животу, до колена и снова наверх, к влажной расщелинке, прямо на северный полюс - или к экватору, смотря откуда плывёшь, - трудился там, пока Альма не задрожала, не ткнулась головой ему в руку, а после быстро сделал ненавистное ей. Они остались в квартирке над прачечной - Эннис ценил, что съехать оттуда можно было в любой момент.


***

Шло четвёртое лето с Ломаного Хребта, и в июне Эннису пришла открытка до востребования от Джека Твиста, первый признак жизни за всё это время.

Друг я давно собирался написать. Надеюсь получишь письмо. Слышал, ты в Ривертоне. Буду проездом 24-го, думал, может выпьем пива. Черкни пару строк, дай знать где ты.

На штемпеле стояло: Чилдресс, Техас. Эннис написал ответ - "ещё бы", дал свой ривертонский адрес.

С утра день был горяч и ясен, однако к полудню с запада накатили облака, толкая перед собой влажный, душный воздух. Эннис взял выходной, надел свою лучшую рубашку - белую в широкую чёрную полосу - и, не зная, когда появится Джек, мерял тесную квартиру шагами вдоль и поперёк, глядел на бледную от пыли улицу внизу. Альма говорила - жарко готовить, можно бы взять твоего друга в "Нож-и-вилку", вот если бы кто посидел с девчонками. Эннис вспомнил грязные ложки в банках холодной фасоли, ненадёжно пристроенных на бревне, и сказал, что Джек не любит ресторанов, и лучше они пойдут выпьют вдвоём.

К вечеру, когда в небе зарычал гром, знакомый зелёный пикап подкатил к дому. Наружу выбрался Джек, сдвинул потрёпанный резистол2на затылок.

Горячая волна толкнула Энниса, обожгла. Громко хлопнув дверью, он выскочил на крыльцо. Джек кинулся вверх по лестнице, прыгая через ступеньку. Схватили друг друга за плечи, обнялись крепко-крепко, так, что не вздохнуть, сукин сын, сукин ты сын, - и легко, как ключ привычно входит в замок, их губы соединились. Разошлись на секунду и столкнулись снова, больно, до крови. У Джека слетела шляпа. Щетина грубо тёрлась о щетину, слюна мешалась со слюной. Альма выглянула на крыльцо, увидела напряжённые плечи мужа, недолго постояла на пороге и ушла в дом, тихонько прикрыв за собой дверь.

Они всё стояли, обнявшись отчаянно, грудью, животом, бёдрами, всем телом прижимаясь друг к другу, наступая друг другу на ноги. Наконец разошлись на полшага, глотая воздух, и Эннис, который сроду не выносил нежностей, сказал то, что говорил лошадям и дочкам - мой сладкий.

Дверь чуть приоткрылась. Альма стояла в полоске света.

И что было говорить? "Альма, это Джек Твист. Джек, это Альма, моя жена." Было трудно дышать. Эннис ловил запах Джека - знакомый-знакомый: сигареты, терпкий пот и еле слышная травяная сладость, а с ней - струя горной прохлады.

- Альма, не виделись-то мы четыре года, сказал Эннис, - будто это сошло бы за оправдание! - и не спрятал глаз, хотя втайне был рад, что в прихожей сумеречно.

- Понятно, - чуть слышно отозвалась Альма.

За её спиной в окне сверкнула молния, словно махнули белой простынёй. Раздался детский плач. Что видено - то видено, не вернёшь.

- Вон как, дитё у тебя, что ли? - спросил Джек.

Его дрожащие, напряжённые пальцы чуть задели руку Энниса, и болючее электричество обожгло обоих.

- Двое! Девчушки. Альма-маленькая и Франсина. Люблю их до смерти.

У Альмы дрогнули губы.

- А у меня пацан. Восемь месяцев. Я на самой красивой девчонке из Чилдресса женился. Люрин зовут.

Джека трясло. Эннис ощутил, как дрожит деревянная половица, на которой оба стояли.

- Альма, - сказал Эннис, - мы пойдём выпьем. Ночевать не жди - разговоры у нас, да что.

- Ладно, - откликнулась Альма, достала из кармана деньги. Попросит купить сигарет, догадался Эннис - чтобы вернулся раньше.

- Приятно познакомиться, - тихо проговорил Джек, дрожа как загнанная лошадь.

- Эннис! - жалобно окликнула Альма.

Топоча вниз по ступенькам, он выкрикнул на ходу:
- Курево в спальне посмотри - в моей синей рубашке, в верхнем кармане!

Поехали на машине Джека, купили бутылку виски, и через двадцать минут скрипучая кровать в дешёвом мотеле ходила ходуном. Пригоршни града отскакивали от оконных стёкол, полил дождь, и злой ветер хлопал забытой кем-то дверью. Хлопал всю ночь.

Комната пахла спермой и дымом и потом и виски, старым ковром и закисшим сеном, седельной кожей, дерьмом и дешёвым мылом. Эннис лежал, раскинув руки, жадно глотая воздух, усталый, влажный, ещё не опавший. Джек выпускал фонтаны сигаретного дыма, как рыба-кит воду в море. Наконец заговорил:
- Чёрт, хорошо-то как. Всё в седле да в седле - поэтому, что ли? Ты скажи чего-нибудь. Клянусь - не знал, что мы опять с тобой... Нет, вру. Знал. Чего и приехал. Итить его, знал ведь. Как на крыльях летел, терпенья прям никакого.

- Не знаю, где тебя черти-то носили, - отозвался Эннис. - Четыре года. Уж не надеялся. Всё думал, ты за фингал в обиде.

- Друг, - сказал Джек. Я был в Техасе. Ездил на быках. Вон - глянь, на стуле. Как и Люрин-то встретил.

На спинке замурзанного оранжевого стула поблёскивал пряжкой ремень.

- Тоже на родео, что ли?

- Ага. Три, мать его, тыщи в том году заработал - чуть с голодухи не окочурился. Всё взаём - только что не щётку зубную. Колеи накатал по Техасу. Под машиной валялся всё время - разваливается, сука. Но сдаваться - не, и не думал. Люрин? Там серьёзные деньги. Старик у неё торгует сельхозтехникой. Саму, конечно, до денег не допускает, меня на дух не переносит, так что ничего хорошего пока... а дальше увидим.

- В армию-то не забрали?

Гремело теперь дальше, гроза уходила от них на восток, обёрнутая алыми лентами света.

- Да на кой я им сдался? С треснутыми-то позвонками. Привычная травма ещё, рука вот тут - знаешь, как на быках рука работает как рычаг, от бедра? Так вот, каждый раз ломаешь её по чуть-чуть. Даже когда завяжешь крепко - всё равно ломаешь. Болит потом, сука. Ногу ломал тоже. В трёх местах. Упал с быка - эх и здоровый был, весу в нём не знай сколько, скинул меня в три секунды и бросился, я увернуться не успел. Повезло - не чаял и живу быть. Друг ему масло-то промерял меж рогов, тут и сказке конец. Ещё много чего, рёбра ломал, растяжения-ушибы, связки рвал. Видишь, сейчас не так всё, как раньше было, когда отец наездничал. У кого деньги - учатся, тренируются специально. Теперь на родео только с деньгами. Тесть пока жив, удавится - копейку мне не отдаст, даже если я уронил, а он подобрал. Я про эти игрушки давно уж всё понял, и наверх мне никак не забраться. Так что бросаю, пока ноги носят.

Эннис притянул руку Джека к губам, затянулся от сигареты, выдохнул дым.

- Чёрт, по тебе и не скажешь, что переломанный весь. Знаешь, я вот тут сидел всё это время и пытался понять - я что, ...? Ведь знаю, что нет. Как же так? У нас жёны, дети у обоих. И с женщинами мне нравится, но господи боже ты мой, чтобы вот как с тобой - никогда. Даже в мыслях не было, чтоб с другим мужиком - хотя затвор я передёрнул, про тебя вспоминая, сотню-то раз всяко. А ты как, пробовал с кем-нибудь? Джек?

- Да ну тебя к лешему, нет, - сказал Джек, который ездил не только на быках и в одиночку не утешался. - Ты же знаешь. Ломаный нас поймал - и держит ой крепко. Надо понять, едрить твою, как теперь быть-то.

- В то лето, - сказал Эннис, - как мы деньги получили и разъехались, меня так скрутило - пришлось останавливаться, думал - вырвет, отравился чем-то в забегаловке в Дюбуа. Через год только сообразил, отчего. Нельзя мне было тебя отпускать. Но поздно уж было, поздно.

- Да, дружище, - сказал Джек, - твою мать, ну и ситуация у нас тут. Надо соображать, что делать.

- Да сейчас-то уже что сделаешь? - сказал Эннис, - Джек, у меня тут какая-никакая, а жизнь, девчонок люблю. Альма? Что Альма, она-то не виновата. У тебя вон тоже - жена, дитё, дом в Техасе. Опозоримся ведь с тобой - он махнул головой в сторону дома - если оно так нахлынет опять. Застукают где-нибудь не в том месте - считай покойники. Всё равно что лошадь без вожжей. Боюсь я.

- Хотел сказать тебе... похоже, кое-кто нас видел тем летом. Я через год приезжал, хотел было опять пастухом, но передумал - в Техас умотал - так вот, сидит Агирре у себя в конторе и говорит мне, говорит, "Вы, ребята, нашли себе развлечение там наверху, а?" - ну, я на него уставился, а когда уходил - заметил бинокль здоровенный, висел у него в машине на зеркале заднего вида.

Джек не упомянул о том, как начальник откинулся на спинку скрипучего стула, процедил, "Твист, я вам не за то деньги платил, чтобы собаки караулили стадо, пока вы розочку обдирали," - и отказался брать его на работу.

- Да уж, с фингалом-то ты меня удивил. Я и не думал, что ты можешь так врезать.

- Старший брат у меня, К.Е., на три года старше - так вот, он меня лупил каждый день. Я сразу в слёзы, бежал жаловаться отцу. Лет шесть мне было, отец усадил меня и говорит, Эннис, вот у тебя проблема. Её надо решать, иначе будет тебе девяносто, брату девяносто три, а всё так и останется. Да, говорю, он же больше меня! Отец говорит, а ты изподтишка, когда он не ждёт, стукни - только молча - и беги. И так - пока не поймёт. Через боль и уши легче слышат.

Я так и делал. Подкараулю его в нужнике, на лестнице толкну, или ночью колотил его, сонного. Через два дня - как рукой сняло. С тех пор жили мирно. А урок - меньше болтай и дела делай быстро, не тяни.

За стеной зазвонил телефон, звонил долго-долго, наконец замолчал посреди гудка.

Меня-то больше не подловишь, - сказал Джек, - Слушай, я всё думаю, вот скажи, если б мы завели с тобой ранчо, коров на мясо держали, у тебя вон и лошади есть - вот была бы жизнь! Из родео я ухожу. Хоть не побираюсь, но чтобы начать зарабатывать нормально - денег нет, а кости ломать за грош - была охота. Я всё обдумал, придумал план, Эннис, как нам с тобой всё устроить. Тесть мой, старый хрен, мне ещё сам денег даст, чтоб я свалил, он уж намекал мне.

- Ну-ну-ну. Так не пойдёт. Не могу я вот так всё бросить - жизнь закрутила, не вырвешься. Джек, не хочу я быть как эти... ну, видел наверно таких? И умирать не хочу. Когда я маленький был, на одном ранчо жили два мужика, Эрл и Рич. Отец каждый раз, как их видел - шуточки отпускал. Всей округе посмешище, а ведь не робкого десятка были мужики. Мне было сколько - девять, что ли? Эрла нашли в оросительной канаве, мёртвого. Сначала били его монтировкой, пинали шпорами, а потом таскали за член, покуда не оторвался... кровища, месиво просто. После монтировки он был весь как сплошная рана - будто жжёными помидорами облепили. Нос свезло - волокли лицом по камням.

- И ты это видел?

- Отец показал. Нарочно привёл посмотреть, меня и брата, и ещё смеялся. Чёрт, и ведь запомнил я крепко. Был бы отец жив и очутился сейчас на пороге - точно схватился бы за монтировку. Чтоб двум парням жить вместе? Нет уж. Можно, конечно, видеться иногда где-нибудь у лешего на куличках... чтоб без глаз людских...

- Иногда - это как? Каждые, мать твою, четыре года?

- Нет, ответил Эннис, не спрашивая, кто виноват, что они так долго не виделись, - чего тут, сука, хорошего - ты утром уедешь, мне опять на работу. Но уж если поправить дело нельзя - придётся терпеть.

- Чёрт. На улице смотрю на людей и думаю - с кем-нибудь ведь бывает такое? И что они делают тогда?

- В Вайоминге не бывает, а если бывает - не знаю, что делают, может, в Денвер едут, - сказал Джек, отворачиваясь от Энниса. - Да мне похрену. Эннис, сукин ты сын. Возьми отгул на пару дней, вот прямо сегодня, и поехали. Забросишь шмотки в машину, и рванём в горы. Пару дней. Позвони Альме, скажи - уезжаю. Подбил ты мой самолёт, Эннис, падаю - лови. Тут тебе не игрушки, дела-то серьёзные.

В соседней комнате снова кричал в пустоту телефон. Словно отвечая на звонок, Эннис поднял трубку, набрал свой домашний номер.

Эннис и Альма не ссорились, но ручеёк разлада меж ними исподволь превратился в реку. Она работала кассиршей в продуктовом и понимала, что работать придётся всю жизнь - на то, что приносил домой Эннис, концы с концами сводить не получалось. Альма просила его надевать резинки, боялась беременности. Эннис отказался, сказал - раз ей не нужны от него дети, он уйдёт, оставит её в покое. Она прошептала чуть слышно - родила бы ещё, если б ты прокормил. И подумала, не сказала: что ты любишь - так от этого детей не бывает и без резинок.

Её обида с каждым годом становилась всё глубже - однажды виденное объятие не забылось, Эннис ездил на рыбалку раз или два в году с Джеком Твистом, но так ни разу и не свозил её с дочками в отпуск, упорно не хотел выходить из дому и хоть как-то развлекаться, отворачивался к стене, едва лёгши в постель, пахал от зари до зари за гроши, не хотел искать приличную должность в правлении либо на подстанции, - семья, словно худая лодка, тихо тонула, и когда Альме-маленькой исполнилось девять, а Франсине - семь, Альма-старшая сказала - чего я с ним пробавляюсь, развелась и вышла замуж за ривертонского бакалейщика.

Эннис работал на разных ранчо, нанимаясь то тут, то там, получал всё те же гроши, но был рад снова возиться с живностью. Опять же, было легко отлучиться либо уволиться вовсе - и мчаться в горы по первому зову. В нём не было ни горечи, ни злобы, только смутное чувство, что - обсчитали. На день благодарения он безропотно пошёл в гости к Альме с её бакалейщиком и к дочкам, сидел между девчонками, рассказывал им о лошадях, шутил, старался не быть грустным папой. Когда съели пирог, заглянул в кухню; Альма мыла тарелки, сказала - беспокоится о нём, надо бы ему жениться. Эннис заметил, что она беременна - месяца четыре, может, пять.

- Так ведь обжёгшись на молоке... - он казался себе огромным в крохотной кухоньке, осторожно прислонился к столу.

- Ты всё рыбачишь с этим Твистом?

- Иногда. - он подумал - сейчас отмоет узор, так яростно Альма тёрла тарелку.

- Знаешь, - сказала она, и Эннис по голосу понял - сейчас начнётся, - я всё гадала - как же так, ты ни разу не привёз домой рыбы. А говорил, что поймали много. Как-то открыла ящик со снастями - ты собирался ехать наутро - пять лет назад куплен, ценник на нём до сих пор, - и привязала записку к леске. Написала - привет, Эннис, привези домой рыбы, люблю, Альма. Потом ты вернулся и говоришь - поймали несколько тайменей, да съели. Помнишь? Я потом заглянула в ящик, а записка на месте. Та леска и воды-то не видела в жизни. - Альма с силой отвернула кран, и будто откликнувшись на имя речной тёзки, вода хлынула на тарелки.

- Ни о чём это не говорит.- Не ври, Эннис, не обманывай. Я знаю, о чём это говорит. Джек Твист? Джек Поганый. Вы с ним...

Альма переступила черту. Он схватил её за запястье; выступили и покатились слёзы, звякнула тарелка.

- Прекрати, - сказал Эннис. Не лезь не в своё дело. Ничего ты не знаешь, как было.

- Я заору, позову Билла.

- Ну и давай, твою мать, зови. Я вас обоих измордую. - он крутанул ей руку ещё раз, оставив на запястье болючий браслет, надвинул шляпу задом наперёд и хлопнул дверью. Вечером отправился в бар, напился, подрался коротко и зло и уехал прочь. К дочкам после не приезжал долго, решил - как выйдут годами да умом, чтобы съехать от матери, так найдут его сами.

Молодость, когда всё было у них впереди, ушла. Джек раздался в плечах и боках, Эннис так и остался худым как вешалка, ходил в сношенных сапогах, в джинсах с рубашкой зимой и летом, в холод надевал матерчатую куртку. На веке у него появился какой-то нарост, так что глаз казался заплывшим, Ломаный нос сросся криво.

В каких только горах и ущельях, на каких только реках не побывали они за долгие годы - в Биг Хорнс, в Медисин Боуз, на южном краю Галлатин, в Абсароках, Гранитах, на Совиных Ручьях, на Бриджер-Тетонской цепи, на Фризаутах, Ширли, Феррисах и на Змеиных, много раз на Винд Ривер, в Сьерра Мадре, Грос Вентрес, в Вашаках и Ларами, но на Ломаный не вернулись ни разу.

В Техасе у Джека умер тесть. Контора по сбыту сельхозтехники досталась в наследство Люрин, которая проявила большую сноровку в ведении дел. Джек числился при ней непонятно кем, ездил на промышленные выставки закупать технику. Деньги у него теперь водились, и он находил, как потратить их вдали от дома. Говорить начал с лёгким техасским акцентом, "корова" превратилась в "кирову", "жена" звучало как "жна". Ещё он обточил передние зубы, поставил коронки, сказал - было не больно, и в довершение начатого отрастил густые усы.

В мае 83-го они провели несколько холодных дней на безымянных высокогорных озерцах, скованных льдом, и спустились к реке Хэйл Стрю.

Когда шли вверх, светило солнце, но на тропе было по колено грязи и талого снега. Они оставили её виться по топкой просеке, свернули в бор. Лошади осторожно ступали по хрусткому прутняку; Джек, всё с тем же пером в старой шляпе, запрокинул голову, вдыхая ласковый полуденный воздух. Пахло сосновой смолой, слежавшимися иголками, нагретым камнем да горькими можжевёловыми ягодами, треснувшими под конским копытом. Эннис, который знал толк в погодных делах, поглядывал на запад - испарения в такой день должны бы собираться в облака, но бескостная синь была так глубока, что Джек сказал - не смотри, утонешь.

Около трёх они вышли по узкой тропке на юго-восточный склон, где яростное солнце уже растопило снег, и вернулись на большую тропу, здесь бесснежную. Вдалеке бормотала река, шумела, словно далёкий поезд. Через двадцать минут набрели на медведя; тот ворочал бревно, искал личинки. Лошадь под Джеком захрапела, вскинулась, Джек крикнул - тпру, тпру, Эннисова гнедая танцевала, фыркала, но держалась. Джек было потянулся за ружьём, но оно не понадобилось - неловко переваливаясь, напуганный медведь умчался в подлесок.

Чайного цвета река торопливо несла талую воду, пузырилась вокруг камней, закручивала мелкие водовороты. На ивовых ветвях чуть качались серёжки в охряной пыльце, будто отпечатки пальцев в жёлтой краске. Лошади принялись пить. Джек спешился, зачерпнул студёной воды рукой. Хрустальные капли упали с пальцев, мокрые губы и подбородок блестели на солнце.

- Смотри, бобровую лихорадку подцепишь, - сказал Эннис. Погодя, "Хорошее место", оглядывая ровную поляну с пятнами давних охотничьих кострищ. Сухой древесины здесь было вдоволь. Выше лежал пологий травянистый склон, защищённый стеной сосняка. Они молча разбили палатку, привязали лошадей на лугу. Джек откупорил бутылку, глотнул жгучего виски, с силой выдохнул воздух. Мне бы сейчас две вещи - это вот первая. Завернул крышку, бросил бутылку Эннису.

На третье утро показались облака, которых ждал Эннис, серой змеёй наползла с запада непогода, гоня перед собой редкие снежинки и ветер. Вскоре туча рассыпалась мягким весенним снегом, и он сырой тяжестью лёг на землю. К ночи похолодало. Джек и Эннис раскурили косяк на двоих, жгли костёр допоздна. Джек всё не мог найти себе места, бранил погоду, то и дело ворошил костёр, крутил ручку транзистора, пока не посадил батарейки.

Эннис сказал, что подбил было клинья к официантке из "Волчьих ушей" в Сигнале, но всё как-то застопорилось, и у неё проблемы, которых ему даром не надо. Джек в ответ рассказал, что связался с женой одного из соседей по улице, и вот уж с полгода как ждал пули из-за любого угла - либо от соседа, либо от Люрин. Эннис усмехнулся - заслужил, значит. Джек сказал - всё бы ничего, только так щемит тоска по тебе порой - согласен хоть малых детей лупить, только бы отпустило.

Лошади тихонько всхрапывали в полутьме, за кругом света костра. Эннис обнял Джека, притянул к себе, сказал - дочек видит теперь раз в месяц, Альме-младшей уж семнадцать, стеснительная, ростом вытянулась с него, а Франсина - огневушка-поскакушка, так и сыпет искрами. Джек просунул холодную руку ему между ног, сказал, что беспокоится о сыне - у пацана наверняка дислексия какая-нибудь, учится плохо, в пятнадцать лет еле-еле умеет читать. Его бы кому-нибудь показать, а Люрин закрывает на всё глаза, притворяется, холера, будто ребёнок в порядке. Джек не знал, где, едрить его, выход. Деньги-то у Люрин, значит - ей и решать.

- Я всё сына хотел, - сказал Эннис, расстёгивая рубашку, - а получились одни девчонки.

- Мне ни тех, ни других бы не надо, - сказал Джек, - да и вообще ни хрена в жизни не вышло, как я хотел. Всё наперекосяк, не по-людски.

Не вставая, он бросил полено в костёр. Искры взвились в темноту со всеми их правдами и неправдами, горячие звёздочки осыпали лица и руки, и обнявшись, они повалились на землю. Только одно никогда не менялось: ослепительные фейерверки их редких встреч омрачались стремительностью течения времени - его всегда было мало, всегда.

День или два спустя они завели лошадей в фургон на стоянке у тропы; Эннис отправлялся обратно в Сигнал, а Джек - в Лайтнинг Флэт, повидать стариков. Эннис наклонился к окну машины и сказал то, что откладывал всю неделю - скорее всего, увидеться выйдет теперь только в ноябре, после того как на ферме сдадут скотину, до начала зимней кормёжки.

- В ноябре. Чёрт подери, а что стряслось с августом? Слушай, ведь договаривались - август, дней девять-десять. Господи, Эннис! Ты раньше не мог сказать? Твою мать, неделю молчал - ни словечка! И почему мы вечно видимся в такой холод? Надо придумать что-нибудь. В тепло куда-нибудь надо... В Мексику надо поехать.

- В Мексику? Джек, ты меня знаешь. Все мои путешествия - вокруг чайника, ручку ищу. А весь август на пресс-подборщике я, вот чего с августом. Ну не злись, Джек. В ноябре поохотимся, завалим лося. Я спрошу Дона Роу про избушку - помнишь, хорошо было в том году?

- Знаешь что, друг, ситуация тут у нас ни хрена не удовлетворительная. Раньше ты раз - и приехал. А теперь - легче с папой римским увидеться.

- Джек, мне работать надо. Раньше-то я что, всё бросил и помчался. У тебя вон жена с деньгами, сам при деле. Забыл уже, как без копейки сидеть. Про алименты слышал? Вон сколько лет плачу, и конца-краю не видно. И бросить нельзя. Не отпустит меня никто. Я в этот-то раз еле вырвался - коровы ещё не все отелились. Нельзя их бросать. Нельзя. Стаутамайр меня пропесочил за эту отлучку, и правильно сделал - ему там, наверно, и спать-то некогда, как я уехал. Так что в августе - ну никак. Может, ты мне выход предложишь?

- Уже предлагал один раз. - бросил Джек горько, с упрёком.

Эннис промолчал, распрямился медленно, потёр лоб. Запертая лошадь беспокойно топталась. Он подошёл к фургону, положил на обшивку руку, проговорил слышное лишь лошадям, повернулся, решительно зашагал обратно.

- Ты был в Мексике, Джек? - Эннис слыхал, зачем ездят в Мексику. И теперь безрассудно ломал забор, лез в запретную зону, под пули.

- Да, твою мать, был. И что с того?

Вопрос висел в воздухе все эти годы, и вот прозвучал - запоздало, нежданно.

- Один раз скажу тебе, Джек. Без шуток. Чего я не знаю - за всё, чего я не знаю - могу и убить, если узнаю когда-нибудь.

- А теперь ты послушай. И я повторять не буду. Вот что - мы могли бы с тобой жить вместе, и, мать твою, замечательно жить. Но ты отказался, Эннис, и теперь кроме Ломаного у нас - ни хрена. Всё, родной, ни хрена больше нет - может, хоть это ты понял, если остальное никак не дошло? Ты посчитай, сколько раз мы виделись за двадцать-то лет. И померь поводок, на котором меня держишь, а потом уже спрашивай про Мексику и обещай убить за то, без чего я не могу, а взять негде. Ты представить не можешь, как плохо бывает! Я не ты, мне мало пары высокогорных перепихов раз или два в году. Достал ты, Эннис, сукин ты грёбаный сын. Знал бы, как завязать с тобой...

Как клубится пар над горячим ключом в мороз, так годы невысказанных признаний и страхов, стыда и вины окутали их. Эннису словно пуля попала в сердце, враз посеревшее лицо исказилось, он стоял, крепко сожмурив глаза, сжав кулаки, на подгибающихся ногах - и упал на колени.

- Господи, - охнул Джек, - Эннис? Бросился из машины, гадая - то ли схватило у него сердце, то ли так одолела горючая злоба, но Эннис уже поднялся на ноги, и - будто проволочную вешалку разогнули, отперли ею замок и согнули опять как была - всё вернулось к началу, на круги своя. Ничего нового не прозвучало. Ничто не кончилось, не началось, не решилось.

Что Джек помнил, о чём тосковал безысходно, необъяснимо - раз в то далёкое лето на Ломаном Эннис подошёл к нему сзади, прижал к себе крепко, молчаливым объятием утоляя в обоих какой-то нездешний, бесплотный голод.

Долго-долго они стояли в алых отстветах от костра. Две тени на камне сливались в одну. Тикали минуты на круглых часах в кармане у Энниса, отмеряли время ветки в огне, превращаясь в угли. Звёзды мерцали сквозь струи дрожащего жара. Дыхание Энниса стало медленней, тише, он что-то мурлыкал чуть слышно, покачиваясь в отблесках света. Джек стоял, прильнув к ровному стуку сердца, чуя голос спиной словно тихо гудящее электричество, и его одолел сон-не сон, а тягучая, сладкая дрёма. Эннис, вспомнив полузабытое, из раннего детства, когда мама была жива, сказал - Давай-ка на боковую, ковбой. Мне пора. Смотри-ка, спишь стоя, как лошадь, - и, легонько толкнув Джека, исчез в темноте. Джек слышал, как тренькнули шпоры, слышал - "до завтра", фырканье лошади, тихий скрежет копыта о камень.

То сонное объятие осталось в памяти Джека единым мгновением светлого, безыскусного счастья в их трудных и неслиянных жизнях, мгновением, не омрачённым ничем - пусть даже Эннис не обнимал тогда Джека лицом к лицу, не желая ни видеть, ни чувствовать, что это был именно Джек. И может быть, думал он, мало что изменилось с тех пор. Пусть так, пусть так...

Эннис не знал о несчастном случае до тех пор, покуда открытка, которую он отправил Джеку, не вернулась со штемпелем АДРЕСАТ УМЕР. Он набрал номер Джека в Чилдрессе, куда раньше звонил только однажды, когда Альма с ним развелась, и Джек, истолковав новость по-своему, проехал 12 сотен миль на север впустую. Ничего, ничего, Джек ответит, должен ответить. Но трубку взяла Люрин, спросила - кто? кто это? и когда Эннис повторил своё имя, ответила ровным голосом - да, Джек накачивал спущенное колесо на просёлочной дороге, покрышка взорвалась, обод отлетел, ударил его по лицу, сломал ему челюсть и нос, Джек упал на спину и потерял сознание. К тому времени, как его нашли, он захлебнулся собственной кровью.

Нет, подумал Эннис. Они его монтировкой.

- Джек упоминал вас, сказала она, - Вы с ним то ли рыбачили, то ли охотились. Я бы сообщила сразу, да толком не знала ни имя, ни адрес. Джек держал адреса всех друзей в голове. Ужасно. Ему было всего тридцать девять лет.

Безбрежная тоска холодных равнин накатила на Энниса. Он не знал, что случилось на самом деле, монтировка ли, или вправду несчастный случай - может, и в самом деле кровь лилась Джеку в горло и его было некому перевернуть. За шумом ветра Эннису слышался глухой стук железа о кость, дребезжание падающего обода.

- Похоронили-то у вас там? - он готов кричать на неё за то, что дала Джеку умереть на безвестной дороге.

Тихий голос скользил в проводах.
- Мы поставили камень. Он говорил, умру - пусть сожгут, а пепел развеют на Ломаном Хребте. Понятия не имею, где это. Так что тело кремировали, как он хотел, и как я сказала, половину пепла захоронили здесь, а другую я отправила старикам. Думала, может, Ломаный Хребёт - это где-то там, рядом. Но зная Джека - он мог и выдумать себе это место... где жар-птицы поют да реки виски текут.

- На Ломаном мы овец пасли в одно лето, - едва выговорил Эннис.

- Ну, значит, про него говорил. Я думала, он имел в виду - где напиться. Виски там пить, наверху. Он пил много.

- Родители его всё в Лайтнинг Флэт?

- Да-да... там и умрут, не сдвинутся. Я их ни разу не видела. На похороны не приезжали. Ты навести их. Им будет приятно, если его желание исполнят.

Слов нет, говорила она вежливо, но тихий голос был холоден словно снег.

Дорога к Лайтнинг Флэт шла по пустынной степи, тут и там попадались заброшенные ранчо - покосившиеся заборы да пустоглазые дома, глядящие из бурьяна. На почтовом ящике стояло "Джон К. Твист". Крохотное бедное ранчо, сплошь поросшее молочаем. Стадо чёрно-пёстрых паслось на отшибе; в каком состоянии скотина, Эннис не разглядел. Маленький домик в четыре комнаты - две снизу, две наверху, серые оштукатуренные стены.

Эннис сидел за кухонным столом с отцом Джека. Мать, полная женщина с плавными осторожными движениями, будто только после операции, сказала: "Кофе наверно бы выпил? Кусочек вишнёвого пирога, может?"

- Спасибо большое, кофе попью, а пирог - нет, не могу сейчас.

Старик сидел молча, сложив руки на клеёнчатой скатерти, и сверлил Энниса злым, всезнающим взглядом. Эннис угадал в нём довольно распространённый тип людей с острой потребностью быть первым селезнем в каждом пруду. Не найдя черт Джека ни у матери, ни у отца, вздохнул.

- Жалко Джека. Даже словами высказать не могу, как жалко. Давно его знал. Приехал сказать, что если надо развеять пепел на Ломаном, как жена говорит он хотел, то я сделаю.

Повисла тишина. Эннис кашлянул, ничего больше не сказал.

- Вот чего. Где Ломаный, я знаю, буркнул старик, - а Джек думал, он слишком особенный, чтоб его хоронить на семейном участке.

Мать Джека словно не слышала мужа, сказала:
- Он уж женился и жил в Техасе, а всё равно каждый год приезжал хоть на недельку, помочь папе - ворота починить, траву скосить. Комнату его не трогали с тех пор, как он был мальчишкой - мне кажется, он это ценил. Если хочешь, поднимись, посмотри.

Старик заговорил сердито:
- Работать-то некому. Джек говорит мне, бывало - Эннис дель Мар, говорит, - вот привезу его, и мы сделаем из этого чёртова ранчо конфетку. У него была, что ли, какая-то смутная мысль, что вы двое переедете сюда, построите домик, станете работать на ранчо. А этой весной говорит - у него новый какой-то друг, приедет с ним сюда, строить дом и работать, сосед его, что ли, из Техаса. Но как с большинством Джековых планов, так ничего и не вышло.

Эннис понял - монтировка. Поднялся, сказал - ещё бы, конечно поглядит на комнату Джека, и припомнил историю из тех, что рассказывал Джек про своего старика. Джек был обрезан, а отец - нет, и во время одной неприятной сцены сын с удивлением и страхом обнаружил анатомическое несоотвествие. Года в три или четыре он вечно добегал до туалета в последний момент - пока расстегнёт пуговицы на штанишках, пока поднимет сиденье, - и иногда брызгал мимо. Старик за это ругался, а в тот раз будто сошёл с ума. "Господи, лупил он меня, как сидорову козу, швырнул на пол и давай ремнём полосовать. Я думал - всё, убьёт. Потом говорит - знаешь, как оно, когда обоссано всё кругом? Не знаешь? Так я тебе научу! - вытащил и давай прямо на меня, вымочил с ног до головы, потом кинул мне полотенце и говорит - вытирай пол, велел раздеваться и стирать одежду в ванной, и полотенце тоже, я весь в соплях, рыдаю. Но пока он меня поливал, я заметил у него там лишнее, чего у меня нет. Решил, что меня отметили, вот как уши скоту подрезают или выжигают клеймо. После этого отец мне стал всё равно как чужой."

Крутая лестница с замысловатой скрипучей песней вела наверх. В крохотной спальне было жарко - полуденное солнце било в западное окно, падало на узкую мальчишечью кровать у стены. Стол в чернильных пятнах, деревянный стул, духовое ружьё на самодельной полочке над кроватью. Окно выходило на грунтовую дорогу, что тянулась на юг, и Эннис подумал, что маленький Джек не знал других дорог, кроме этой . Выцветшее журнальное фото темноволосой кинозвезды с фиолетового оттенка лицом висело на стене у кровати. Эннис услышал, как внизу мать Джека отвернула кран, налила воды в чайник, поставила его на плиту, спросила что-то у старика, что - Эннис не разобрал.

Одёжным шкафом служила неглубокая ниша в стене, отгороженная выцветшей ситцевой занавеской. Внутри на проволочных плечиках аккуратно висели две пары тщательно отутюженных джинсов; пара старых сапог стояла внизу - их Эннис смутно припоминал. В дальнем углу ниши было ещё одно углубление, потайной уголок, и там на гвозде, задубевшая от времени, висела рубашка. Эннис снял её с гвоздя. Старая Джекова рубашка, ещё с Ломаного. Засохшая кровь на рукаве была его собственной - в последний день на горе, когда они в шутку боролись, Джек заехал ему по носу коленом. Кровь хлестала как из крана, оба перепачкались, Джек пытался остановить поток рукавом рубашки, но ничего у него не вышло - Эннис ни с того ни с сего размахнулся и врезал ангелу во плоти так, что тот сложил крылья и рухнул в заросли дикого водосбора.

Рубашка казалась тяжёлой, пока Эннис не обнаружил внутри ещё одну: рукава его собственной клетчатой рубахи, потерянной сто лет назад, были аккуратно заправлены в рукава Джека. Джек, выходит, украл её - грязную, с порванным карманом, без нескольких пуговиц, - и спрятал внутри своей, точно две кожи, одна в другой, две как одна. Эннис прижался лицом к ткани, вдохнул медленно, и носом и ртом, в надежде уловить хоть толику дыма, горной полыни и сладко-солоноватого Джекова духа, но запаха не было - была лишь память о нём, разбуженная силой Ломаного, от которого ничего не осталось, кроме рубашек, что Эннис держал в руках.

Пепел командир пруда так и не отдал. "Вот что, есть семейный участок - там его и положим." У стола мать Джека чистила яблоки острым, зазубренным инструментом. Сказала - ты приезжай ещё.

На обратном пути, трясясь на ухабистой дороге, Эннис проехал мимо сельского кладбища, огороженного провисшим забором из проволоки - чтобы не забрели овцы. Крохотный лоскуток бесконечной прерии, кое-где на могилах яркими пятнами - пластмассовые цветы. Эннис не хотел даже думать о том, что Джека положат здесь, закопают посреди горестной равнины.

Месяц или два спустя, в субботу, он побросал грязные попоны в кузов пикапа и повёз их на автомойку, стирать под сильным напором воды. Чуть позже, сложив мокрые чистые попоны обратно в кузов, Эннис зашёл в сувенирную лавку к Хиггинсам и направился к полке с открытками.

- Эннис, ты что там роешься в открытках - ищешь чего, что ли? - спросила Линда Хиггинс, швыряя мокрый кофейный фильтр в мусорное ведро.

- Чтоб с видом Ломаного Хребта.

- Во Фремонтском округе, что ли?

- Нет, отсюда недалеко, к северу.

- Так я таких не заказывала. Дай-ка возьму каталог... если у них есть - продам те хоть сто. Всё одно пора заказывать открытки.

- Одной хватит, - сказал Эннис.

Когда открытка пришла - тридцать центов - он прикрепил её к стене, медными кнопками за уголки. Чуть пониже вбил гвоздь, а на гвоздь повесил две старых рубашки на проволочной вешалке. Отступил два шага, сквозь жгучие слезинки осмотрел ансамбль.

- Джек, клянусь... - сказал Эннис, хотя Джек в жизни не требовал с него никаких клятв и не клялся сам.

Примерно тогда Джек и стал приходить в его сны - такой, каким был, когда они только встретились - кудрявый, улыбчивый, с большими зубами. Джек говорил, что надо вставать с карманов - и в контрольную зону, там же стояла на бревне банка фасоли с торчащей ложкой - карикатурной формы и кричащих цветов, что придавало снам оттенок комичного неприличия. Ручка ложки была похожа на монтировку. И он просыпался - иногда в щемящей тоске, а иногда - с давнишним чувством свободы и счастья; иногда мокрой была подушка, иногда - простыни.

Между тем, что он знал и тем, во что верил, была пустота. Ничего с ней поделать было нельзя, а если нельзя - значит, надо терпеть.



КОНЕЦ